"Путеводная звезда" №9/2018



Альберт Лиханов,

писатель, г. Москва

 

Пароль нашей доброты

 

Он умер ночью, во сне, даже, кажется, смертью своей стараясь никого не потревожить. Скромный, истинно, по-чеховски, интеллигентный. Аскольд Якубовский и внешне походил на кого-то из чеховских персонажей — из тех, кто, по Чехову, чувством меры, природной деликатностью своей и немножко ещё беспомощностью перед настырностью, хамством, прямыми углами, вежливой такой беспомощностью, требующей ответного стыда и совестливости, олицетворял российскую корневую интеллигентность.

Он много и тяжело болел последние годы. Редко появлялся на людях, не мог помногу работать. И умер-то — господи! — в пятьдесят пять, на пятьдесят шестом, в самом, как принято выражаться, расцвете, но по свидетельству близких — измождённым, выжатым до предела сердечной болезнью.

Когда мы познакомились с ним — ещё в Новосибирске, в 60-е годы — он был топографом, служил в какой-то топографической организации, писал урывками — на кухонном столе, уставленном посудой, на планшетке, присев к пеньку в очередной экспедиции. Рассказы таились в обтрёпанных записных книжках, на оборотах топографических отчетов. Потом настал день, когда Аскольд понял, что литература для него — неотвратимая неизбежность, попросил отпуск без содержания, ему отказали — писатели в топографической организации не требовались, — и он остался один на один с листом бумаги, без публикаций, без денег, без надежд.

У нас как-то не принято говорить о подобных ситуациях, когда писатель становится писателем не благодаря, а вопреки обстоятельствам, хотя иногда это «вопреки» при всей безусловной его отрицательности играет в судьбе человека роль хоть и суровую, а праведную. Важно лишь только, чтобы подобная стимуляция совпала ещё и с талантом.

Так произошло с Якубовским. Он стал «профессиональным» литератором не по своему вроде бы желанию, а по печальной необходимости, но жизненная раскладка вышла такая, что дальше у него пошло хорошо. Он дописал свою первую книжку — «Чудаки». Потом сочинил повесть «Мшава» и вслед за ней ещё одну повесть, «Дом», которые, пожалуй, стали главными его работами. С ними в шестьдесят шестом году он приехал — не совсем уж и молодым — на совещание молодых писателей в Кемерово, попал в семинар Виктора Астафьева и Сергея Никитина, был крепко ободрён и обласкан там, повести его появились в журналах, его имя замелькало в рядах «даровитых», «ярких».

Так начинался писатель. Помню, Виктор Астафьев, выступая в конце совещания, сказал тогда, что если бы только один-единственный Аскольд Якубовский был «обнаружен» среди молодых, то за одно это совещание следовало бы признать плодотворным. Астафьев радовался найденному таланту, как ребёнок. Признание большим талантом другого — признак жизненности и силы дарования...

Повесть, о которой говорили больше всего, называлась «Дом».

Какое удивительное, неповторимое чувство испытываешь, когда живописное полотно, тонкая художественная ткань неожиданно — это, наверное, всегда неожиданно — вдруг оказывается ещё и научным трактатом, своим языком, языком искусства, анализирующим социальное явление. Так в «Доме». Эта маленькая повесть — едва ли пятьдесят страниц на машинке — произвела на меня тогда неотразимое впечатление.

Сейчас в моде социальные портреты, социологические исследования. То, что написал Аскольд Якубовский, по сравнению даже с научными исследованиями нечто более значимое, весомое, точное. Это тончайший срез одного из самых, может быть, зловещих явлений — обогащения. Если уж говорить о науке, то повесть эта менее всего иллюстрация к практическому выводу, но живой срез больной клетки под микроскопом. Жадность видишь собственными глазами — в натуральную величину, во всем его страшном великолепии. Стремление к обогащению — столь старая в литературе тема — обретает у Якубовского новые, современные черты, модернизируется, но кончается одним — трагедией, страшной трагедией преступления.

Всю жизнь «тянул из себя жилы» старик Апухтин, строил дом, крепость на шесть комнат — пятистенку. Недоедал, недосыпал. Росли горы жёлтой щепы, чернели от ветра и дождей. Время шло. Так и помер старик, не пожив как следует в новом доме.

Умер, оставив дом в наследство сыновьям Михаилу и Юрию. Младший — весёлый, охочий до жизни, ушёл в мир, широкий и просторный — в чужой Михаилу и его Наталье мир, полный смеха, дел, счастья. А в старом доме текла обыкновенная, размеренная жизнь. Обыкновенная?

На этот вопрос и отвечал Аскольд Якубовский своей повестью-исследованием.

Сложность индивидуализма как раз и состоит в обыкновенности внешней жизни. Грядки, урожай с которых носят на рынок. Деньги на сберкнижке, которые приносят новые вещи. И тихая, но мощная сила вещей, которые делают человека своим рабом. Вот канва исследования, вот постепенность накопительской традиции. Часто в жизни оно так и идёт — тихо, ладно, из поколения в поколение, от отцов к сыновьям и внукам, входя в кровь и суть людей.

Потом приезжает Юрий. У него невеста. И Наталья, которая становится центром повествования, вдруг осознаёт, что Юрий такой же хозяин дома, как и она. Страх за дом, за грядки, за имущество, за то, что Юрию надо отдать половину, приводит её к страшному помыслу. Она закрывает заслонку в печи, и пьяный Юрий умирает от угара.

Жизненное заострение конфликта как бы обнажает античеловеческую, угнетающую сущность разделения — неприкрытого, озверелого. В этом пафос повести, в этом её духовная  значимость.

В «Мшаве», повести, написанной раньше «Дома», а напечатанной позже, Аскольд Якубовский был столь же новым, каким он оказался в «Доме». Двое друзей попадают к сектантам, которые ушли от жизни в глушь тайги, вдаль от людей. Мужчины и женщины, старики и старухи, девушки и дети прячутся от людского глаза, от людской жизни. Друзья-топографы, попав к ним, вступают в борьбу, один погибает. Такова канва повести. А главная мысль: как важно уметь бороться со злом, как плохо может всё кончиться, если борешься неумело...

«Дом» и «Мшава» были  началом Якубовского. Продолжением — повести «Браконьеры» и «Четверо».

Потом он пошёл в другую сторону — и по жизни, и по литературе. Вырос и начал в Сибири, а уехал в Москву, и, как мне кажется, ему в тяжёлом городе, да ещё и больному-то, всегда недоставало воли и простора. В литературе же мотнуло к фантастике.

Согласен, согласен, талантливый человек любое дело станет делать талантливо, да и фантастика Якубовского полна им, прежним, предыдущим, — он хочет всегда сказать что-то такое, что нам надо осознать заранее, и вот язык фантастики ему в помощь. А всё же рожден был Сибирью не зря — сибирская литература мощной правдой всегда сильна и была, и есть, обнаженным реализмом, тем, чем сам Аскольд Якубовский был интересен в «Доме» и «Мшаве».

Есть, правда, у меня одна тайная догадка — теперь-то её не проверишь, а есть. Скоро после совещания, в самом своем цвету, принялся Аскольд за большой роман, я его читал в рукописи, в первом самом варианте, он назывался «Квазар» — о том же всё он был, о людях, о трудной людской жизни, мятущейся, ищущей выхода, радости, увы, не всегда сильной, — вот роман этот начали читать да рецензировать разновеликие знатоки от литературы, стал он горевать, потом роман свой спасать, слушать, кромсать по живому, и столько всяких вариантов наделал, что замучила его эта рукопись, и, видно, в самом в нём умерла.

Фантастика пришла после этой неудачи, как, может быть, выход мысли и чувства, но после, после романа, и кажется мне перелом этот, эта трещина трагичной в судьбе сильного художника Аскольда Якубовского.

Есть такая, не новая в общем-то мысль, что писатель, написавший, но не напечатавший свою книгу, как бы теряет что-то. Сказанное пусть даже не совсем удачно или вовсе не удачно, должно, напечатавшись, утвердиться, и только этот акт даёт энергию дальнейшему движению.

После смерти Аскольда, его роман, стараниями близких увидел всё же свет... Но всякое благо должно посещать нас в нужный миг. «Квазара» Аскольд переделывал, если не ошибаюсь, для «Нового мира», чтобы обойти цензуру, и тогда его имя само собой вошло бы в ряд не только званых, но и призванных. Но не сложилось. А мечта о романе не давала, видать, ему покоя. Вдова писателя сказала мне, что он перед смертью взялся именно за роман.

Но — что поделаешь! — время неповторимо. Оно ушло, и нет Аскольда Якубовского — доброго человека и великодушного писателя. К сказанному хочу добавить вот что.

Судьба отнесла Аскольда Якубовского к роду мальчишек военной поры. Он голодал в ту пору, не тяготясь этим, впрочем, как любой мальчишка тех лет. Но меня неотвязно преследует мысль: неестественная укороченность жизни многих ребят нашего поколения идёт от того, что мы недобрали в войну. Не зря говорится, будто заложенное поначалу, действует всю остальную жизнь. Да, этого не хватило на долгие годы.

Но хватило доброты, человечности, теплоты, которыми озарён талант Аскольда Якубовского.

Их хватило бы навсегда.

С тех пор как Аскольд ушёл из жизни, миновала целая вечность. Духовные ценности отходят в сторону, уступая место ценностям материальным — сомнительным, но беспощадным. На мой взгляд, народы бывшей великой страны расходятся, постигнув печаль отчуждения. То, что прежде соединяло всех, например, дружелюбие, сострадательность, готовность прийти на помощь друг другу, независимо от того, кто ты и откуда, сегодня сменилось отталкивающим рационализмом, неравенством, постыдным превосходством состоятельного над бедным, грамотного над необразованным, приближённого к власти от ею же отвергнутого. Порой даже кажется, что межчеловеческое, межнациональное равенство и прежнее братство, когда-то необходимое всем без исключения как способ социальной и национальной амортизации, разрушается осмысленно. И вот какой вопрос тогда возникает: что же останется людям? Их коренным качествам? Кому нужны незлобивость, благожелательство, доброта, наконец? Да и есть ли в живом мире что-то, соединяющее людей, несмотря на рознь и расхождение разного свойства?

Якубовский совершенно твёрдо говорит: есть! Мне даже кажется, что это он духовный автор сценария одного рекламного, но, по счастью, в высшей степени одухотворённого ролика. Помните: мальчик что-то несёт за пазухой, а его окликает старший из задиристой, может, хулиганистой группки мальчишек: «Стой! Что несёшь?» Мальчик испуганно останавливается и ставит на землю маленького, смешного щенка. И все мальчишки из «хулиганской» стайки вдруг склоняются над щенком, приветливо улыбаются собачонке, и их ничего не разделяет теперь с тем мальчиком, который щенка этого нёс. Наоборот, все одинаковы своей ласковостью, своими улыбками, точно милая эта собака — ПАРОЛЬ человеческой доброты и мальчишечьего единства в их лучших чувствах. Она идёт к беззащитному существу, и, вроде как отталкиваясь от него, расходится ко всем светлыми лучами равенства.

Как во всякой доброй книге, праведном поступке, отношении одних людей к другим, может и должен, непременно должен возникать общий знаменатель человечности.

Им может стать и собака, утверждает, среди прочего, Аскольд Якубовский своим нестареющим посланием к нам, нынешним.

Не зря японцы утверждают: собака — тот же человек, только лучше...

Аскольд Якубовский

Верные Друзья

 

ЖУРНАЛ В ЖУРНАЛЕ

"Большая перемена"

Peremena-9-2018.pdf (8.8 MБ)

Собрание сочинений

А.А. Лиханова

Издательский, образовательный и культурный центр «Детство. Отрочество. Юность» представляет собрание сочинений известного русского писателя, академика и общественного деятеля Альберта Анатольевича Лиханова. Его творческая и общественно-педагогическая деятельность удостоена многочисленных отечественных и международных наград. Книги отпечатаны на современном типографском оборудовании с использованием качественных расходных материалов, оформлены цветными иллюстрациями, напечатаны крупным шрифтом. Заказать книги