Иконка мобильного меню Иконка крестик
Эпидемия COVID-19
Эпидемия COVID-19
Эпидемия сегодня охватила весь мир. Мировая статистика подтверждает, что дети от нее почти не страдают. Но, несмотря на это, именно дети, переносят вместе с нами тяжести вынужденной изоляции, удаленного обучения, снижение семейных доходов и множество иных бед, о которых еще несколько месяцев тому назад никто и не подозревал. Российский детский фонд и все его отделения в регионах нашей страны с первых же дней начали оказывать помощь пострадавшим.
Оборудуем туберкулезный санаторий
Оборудуем туберкулезный санаторий
Детский реабилитационный центр «Верхний бор» в г. Тюмень - участник благотворительной программы Российского детского фонда «Детский туберкулез». Центр рассчитан на одновременное пребывание 225 детей в возрасте с 1,5 до 18 лет. Здесь получают лечение дети с различными проявлениями туберкулезной инфекции, а также дети с заболеваниями органов дыхания и ЛОР-органов. Им очень нужна ваша помощь.
1 июня – Международный день защиты детей
1 июня – Международный день защиты детей
В 2020 году исполнится 70 лет с того дня, когда в мире впервые отметили Международный день защиты детей. В юбилейный год по приглашению фонда в Москву приедет несколько тысяч детей из самых бедных и социально не защищённых слоев общества. Вы тоже можете сделать им свой подарок, который, возможно, изменит их дальнейшую жизнь.
Восстановим сельские библиотеки
Восстановим сельские библиотеки
После катастрофического паводка 2019 года в Иркутской области люди лишились не только имущества и жилья. Пострадали многие сельские библиотеки – средоточье общинной культуры и грамотности в этих удаленных районах. Восстановить библиотечные фонды, отремонтировать здания, технику, мебель означает вдохнуть жизнь в разорённые стихией села.
Помощь программе

Программа
Финансовая помощь
Необходимо собрать:

93 000 000

На потребности:
  • логистическое сопровождение
  • транспортные расходы
  • менеджмент проекта
Человеческие ресурсы
Нужны волонтеры:
  • менеджеры
  • фтизиатры
Материальная помощь
Необходимые вещи:
  • белье
  • сезонная одежда
  • обувь
  • гигиенические принадлежности
  • книги
  • спортивный инвентарь
  • медицинское оборудование
Заполните форму, опишите подробно проблему и мы вам поможем
Кому помочь
Помощь программе

Программа
Финансовая помощь
Необходимо собрать:

93 000 000

На потребности:
  • логистическое сопровождение
  • транспортные расходы
  • менеджмент проекта
Человеческие ресурсы
Нужны волонтеры:
  • менеджеры
  • фтизиатры
Материальная помощь
Необходимые вещи:
  • белье
  • сезонная одежда
  • обувь
  • гигиенические принадлежности
  • книги
  • спортивный инвентарь
  • медицинское оборудование
Получить помощь
Заполните форму, опишите подробно проблему и мы вам поможем
Статьи

ДУШЕСТРОИТЕЛЬСТВО

Дата новости 20.08.2001
Количество просмотров 255
Автор статьи Альберт Лиханов
Размышляя о духовности детства, о том, как и каким образом творится этическое, моральное, социальное душестроительство, я всегда вспоминаю рассуждения титана русской литературы Льва Толстого и его статью «Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?»
В статье этой он говорил так:
«Здоровый ребенок родится на свет, вполне удовлетворяя тем требованиям безусловной гармонии в отношении правды, красоты и добра, которую мы носим в себе; он близок к неодушевленным существам — к растению, животному, к природе, которая постоянно представляет для нас ту правду, красоту и добро, которые мы ищем и желаем. <...> Родившись, человек представляет собой первообраз гармонии правды, красоты и добра. Но каждый час в жизни, каждая минута времени увеличивают пространства, количества и время тех отношений, которые во время его рождения находились в совершенной гармонии, и каждый шаг и каждый час грозит нарушением этой гармонии, и каждый последующий шаг и каждый последующий час грозит новым нарушением и не дает надежды восстановления нарушенной гармонии».1
И далее, развенчивая воспитание, которое масса воспитателей принимает за цель, а не за средство, Толстой делает вывод:
«Идеал наш сзади, а не впереди. Воспитание портит, а не исправляет людей. Чем больше испорчен ребенок, тем меньше нужно его воспитывать, тем больше нужно ему свободы».2
И хотя почти за 140 лет со времени публикации этих слов многое в мире переменилось; явилось человеку множество новаций, и технократического, и этического свойства, им же, человеком, созданных, слова Толстого, как бы завершающие его тезу, остаются, на мой взгляд, философски стабильными:
«...Мы так уверены в себе, так мечтательно преданы ложному идеалу взрослого совершенства, так нетерпеливы мы к близким нам неправильностям и так твердо уверены в своей силе исправить их, так мало умеем понимать и ценить первобытную красоту ребенка, что мы скорей, как можно скорей, раздуваем, залепляем кидающиеся нам в глаза неправильности, исправляем, воспитываем ребенка. То одну сторону надо сравнять с другой, то другую надо сравнять с первой. Ребенка развивают все дальше и дальше и все дальше и дальше удаляются от бывшего и уничтоженного первообраза, и все невозможнее и невозможнее делается достижение <...> совершенства взрослого человека».3
Прошу простить за длинную аргументацию — это ведь не просто и не только цитата — а ход рассуждения великого гуманиста.
Итак, можно ли подтвердить или опровергнуть посыл Толстого, которому исполнилось 140 лет? Спорят ли его утверждения с достижениями науки, сделавшей немало открытий в минувшие годы? В чем сила — а может быть, слабость, — толстовского посыла, ведь кому-то может показаться — и показалось! — что в признании первородности идеала детскости заключается одновременно отрицание педагогического вмешательства, отрицание воспитания.
Прежде всего, о первородности детского идеала.
Еще известный русский психолог Василий Васильевич Зеньковский (1881–1962) обратил внимание на такую важнейшую часть метафизики детства как способность к состраданию. Личности, писал он, незачем переживать сложный процесс развития, чтобы срастаться с социальной средой. «Личности незачем с ней срастаться, потому что она ее «преднаходит», развивается в непрерывном развитии с ней».4 Он приводит доказательство, что наибольшее развитие чувство сострадания получает между вторым и шестым годом жизни, то есть падает на раннее детство. Дальше, по мере роста, это качество как бы угасает. По себе скажу: на чувство сострадания, его естественную первородность применительно к росту ребенка, бесспорно, влияют привходящие обстоятельства. Они могут — и делают это, — продлевать отзывчивость и сострадание, закреплять его в сознании и рефлекторной реакции на всю последующую, в том числе, взрослую, жизнь. Таким образом, логически вытекает: сострадание, данное личности на основе «преднахождения», проецируется в будущее как одно из лучших человеческих достоинств детства.
Простите за нескромность, но я убежден, что самоанализ относится к системе наиболее достоверных доказательств. Так вот, когда началась Отечественная война 1941–1945 гг., мне было только 6 лет, а когда закончилась, исполнилось 10. Сначала я не понял, что такое война, но тревога, разлитая во всем обществе, нашла, в конце концов, и меня, достаточно, впрочем, быстро. Дело в том, что на войну ушел мой отец.
Пожалуй, каждый день, за редким и случайным исключением, я думал об отце, и не столько вспоминал его, сколько тревожился за него. Инструментом тревоги, если такое состояние можно обозначить этим понятием, была окружающая жизнь. Я слышал тяжелые сводки об отступлении наших войск по радио, видел мамин страх и тоску, знал, что она продает на рынке свои немногие красивые платья, чтобы купить еду, знал, какой это ужас потерять карточки на хлеб. Наконец, и это был апогей детских страхов, — время от времени из класса, где я учился, на день-другой исчезал кто-то из моих приятелей: его семья получала похоронное извещение на убитого отца, и малыш оставался дома с убитой горем матерью.
Такого дня я страшился больше всего. И каждый день молился облакам, — неумело просил небо защитить и сохранить самого дорогого мне человека. Мне безмерно повезло. Пройдя четыре года войны, отец остался жив и вернулся с нее. А я, дожив до седых волос, констатирую: четыре года моих тревог, моего сострадания, оказались самыми главными и самыми впечатляющими в моей личной судьбе, все свои главные книги я посвятил военному детству и его моральной сущности, которые я сам испытал, а сострадание не оставило меня и во взрослости, исключительно чем я и могу объяснить и создание мной в Советском Союзе и России Детского фонда и служение детям в беде.
Еще раз прошу простить за личное в этом докладе, но рядом со мной здесь моя жена Лилия Александровна, у нее в годы войны погибли и отец, и мать. Хочу подчеркнуть, в России война не закончилась с ее формальным окончанием, больше того, голод, наставший в послевоенные годы, стал еще одним, не менее тяжким, испытанием. Об этом мало говорят и пишут, но в нашей стране после войны стало не легче, а во многом труднее.
Моя жена немного моложе меня, но ей, конечно, досталось гораздо больше тяжких испытаний. Слишком хорошо испытав и запомнив, что такое голод, детское чувство сострадания к голодному, неимущему и страждущему, без всякого к тому постороннего склонения, то есть воспитания, возведено в ней до уровня рефлекторного автоматизма. Мы оба полагаем, что это самые детские из наших взрослых качеств, и в этом смысле нам лично дольше — теперь уже до смерти — хочется оставаться детьми.
Есть такое выражение — впасть в детство. Относится к старикам. Дескать, человек настолько состарился, плохо управляет разумом и словами, что вернулся в детство. Детство подразумевается как некая стадия несостоятельности, маразма. Мы в семье — а я и в работе, — утверждаем обратное: как бы не выпасть из детства. Как бы не стать взрослым до крайней степени низости — перестать сострадать, плакать и волноваться, — а главное, перестать действовать, хоть что-то, но делать в помощь иным, — и оказаться равнодушным, толстокожим, бессердечным.
И как научное доказательство сказанному, вновь ссылка на психолога В. В. Зеньковского: «...сострадание усиливает нежные чувства, которые дитя питает к кому-либо; это проявляется у детей, пожалуй, даже ярче, чем у взрослых». И далее — «...рост социальной отзывчивости может быть наблюдаем и в способности бояться за других».5 Бояться за других, на мой взгляд, есть состояние высшей формы сострадания, притом что бояться за себя — это элементарный страх.
Размышляя о многих детях, анализируя сущность возраста, мы часто употребляем слово «неиспорченность». Новый человек, по нашему разумению, настолько чист и пока, по младости, настолько же подвержен влиянию извне, что вполне возможно констатировать его природную искренность, простодушие, моральную, впрочем, как и физическую, чистоту, цельность, что вместе и составляет моральную силу детства. Маленький ребенок искренне любит мать, до основания предан ей, в своих чувствах не лукав и не играет со взрослыми, не умея манипулировать их отношением. Все это, возможно, придет с возрастом, с умением общаться и сравнивать, с пониманием выгоды и других преимуществ, т. е. с опытом, где опыт — ровно по Толстому — отступление от первоистины и первочистоты, а часто — продукт воспитания, имея в виду, конечно, воспитание окружением в самом широком понимании слова.
Моральность детства — данная природой первооснова. Все дети — природно моральны. Соединенное детство есть своего рода армия природно моральных, неиспорченных людей, моральных несмышлено, органически. Эта армия разнонародных, разноязычных, разноцветных людей, органически неизвращенных, каждый день и час, равно как и всякий день существования мира, представляют собой здоровую общечеловеческую основу, самим Господом и самой природой приготовленную к дальнейшему позитивному развитию. Употребляя термин «душестроение», впрочем, достаточно условный, здесь можно применить его как дальнейшую базу развития моральной готовности детства — и массовой, тотальной среды, и личности ребенка.
Дитя приготовлено к дальнейшему душестроению природой, но вот дальнейшие-то свои шаги сделает не в одиночестве, а рядом со взрослыми, которые, совсем по Толстому, в одном месте прибавят, в другом убавят, как плохие скульпторы, и личность, имевшая все Богом данные основания, чтобы стать идеальной, добравшись до взрослости, потеряет всякую личностную индивидуальность.
Анализируя моральные составляющие детства, психология называет три основных моральных чувства: любовь к людям (альтруизм), стыд и совесть. В. В. Зеньковский сравнивает их с тремя окнами, сквозь которые льется во всякую душу моральный опыт. Чувство долга он называет продуктом моральной жизни: готовность к действию как вывод из сформировавшихся установок. И рядом — моральное мышление как своеобразный итог.
Общие и конкретные моральные убеждения, иначе — взгляды и их конкретное воплощение, — часто отличаются друг от друга, порой приходя в прямую свою противоположность, но это не есть доказательство испорченности и лицемерия. Эти противоречия еще легко распутать. Но если их запустить, легко достичь взрослого хамелеонства. Жизнь полна противоречий и слишком часто выступает в роли дурного учителя, требуя одного, а предъявляя на самом деле другое.
Противоречивость общества — помеха цельного этического развития детей, тяжелый, с трудом опровергаемый фактор идеального морального развития.
В сущности, мы снова оборачиваемся к Толстому: слово и дело воспитания, не подкрепленные правдой жизни, наносят по идеальному образцу удар за ударом, все далее отодвигая детство от первородной идеальности.
Сознавая и принимая все это во внимание, задаешься естественным вопросом: что делать? Сложить руки, признав вслед за Толстым, что идеал не впереди, а позади? Но если оживлять схему, даже толстовскую, быстро понимаешь: замечание об идеальности детскости все же скорее статичная модель, конечно, справедливая, но лишь в зарегистрированном, фиксированном, стабильном состоянии, как принцип.
Движение же заключено не во всеобщей виновности воспитания, как априори предначертанного греха. Да, ошибка воспитания, переделывающая ребенка во вред его природной ясности, типична; в этом должно признать неточность психологии воспитания, где взрослому вручено право подавлять и настаивать, то есть учить, — и в то же время надо признать эту массовую данность как — пусть ошибочную, но заботу о малых сих.
Если альтруизм, стыд и совесть есть основание моральной жизни ребенка с самых малых лет, то самое идеальное, о чем говорит Толстой, это ведь без сомнения и то, что чувства эти должны быть — не управляемы, но сопровождаемы — взрослым разумом. Мудрый воспитатель похож на человека с волшебной палочкой в руке, которой он освещает и часть пути, и, главное, направление движения.
Будучи идеальным от рождения, ребенок и далее ведь тоже стремится к идеалу. При этом вполне определенно, что его идеальные представления приходят в конфликт со взрослыми отступлениями от истин, которые признают дети.
Конфликт детей, от природы обладающих идеальностью, моральными чувствами, выработанным в их результате чувством долга, может обрести — и обретает — созидательное качество в борьбе, в конфликте.
Душестроительство я бы вообще обозначил как действие, спор, преодоление опыта взрослости, обстоятельств, ситуаций с идеальными, а значит, природно целостными и моральными представлениями детства.
Я выносил и прокламирую такую идею: все взрослые всего лишь бывшие дети.
Только дети или:
а) забывшие свое детство; изо всех сил стремящиеся это забыть, не любящие его; чаще всего это связано с тяжелыми личными переживаниями, связанными с унижением ребенка, иными тяжелыми испытаниями, когда ничего хорошего о детстве вспомнить нельзя или когда тяжелое перевешивает хорошее, и такой взрослый способен мстить детству в ином обличии, иной судьбе и совершенно в ином индивидууме;
б) считающие себя поднявшимися над детством, выросшими; эти взрослые охотно менторствуют, идут в профессиональные воспитатели, при этом самое страшное, что могут себе представить о самих же себе, — стать вровень с детьми; Чарльз Диккенс, Достоевский создали целый ряд персонажей, олицетворяющих «наддетскую», надзирающую функцию бывших детей, вознесшихся своей взрослостью для вразумления малых;
в) помнящие и любящие свое детство (не выпадающие из детства), о чем я уже говорил.
Так вот, новые детские пласты, с первых шагов, еще не в состоянии достичь сознательного уровня, с эпохи предсознания и даже с преддетства, сталкиваются с этими тремя категориями бывших детей. А дальше бывшие дети воздействуют на детей нынешних.
Это слишком большая тема: анализ того, как и почему действуют те или ныне бывшие дети, имея дело с детьми настоящими. В сущности, это едва ли не вся мировая культура, цивилизация. В самом, казалось бы, недетском факте, решении, поступке можно усмотреть логику и смысл развития бывших детей. Взрослые страсти, до войн включительно, это поступки испорченных и выросших детей, отступивших от природного идеала: взгляните хотя бы на фотографию обаятельного мальчика по имени Адольф, но по фамилии Гитлер — где и когда (а это именно детство, воспитанное, извращенное «привходящими обстоятельствами» в жажду лидировать любой ценой и во имя любых интересов). И это тоже душестроительство, только с отрицательным знаком.
Где и в чем конечная цель душестроительства?
Конца у этой работы нет.
Означает ли она формирование идеального взрослого?
Тоже нет.
Но может ли способствовать формированию цельной личности?
Не просто — да.
Без усилий, труда, преодолений, умения противостоять деформированной, а то и ложной морали душестроение невозможно. Как и воспитание, душестроительство не цель, а процесс. Но детство это, по моему разумению, более высокая, чем воспитание, категория, часто вступающая с воспитанием в конфликт.
Между тем, душестроительство включает в себя элементы воспитания, религии, моральности врожденной и благоприобретенной, чувство долга и выработанные с возрастом чувства чести, верности тем или иным идеям.
В сущности, строительство души — непрекращающийся процесс совершенствования человеческого, и я хотел лишь провести черту, построить мостик от природной идеальности и готовности к такому строительству малого дитяти и выстраиванию его грядущего с возрастом сопротивления, протесту против отхода от моральной истинности, — с тем, чтобы и прожить жизнь с чистыми идеалами детскости, и никогда не выпадать и детства.



Литература:

1. Л. Н. Толстой. Собрание сочинений в 22 томах, М., «Худ. Лит.», 1983, т. XV, стр. 31.
2. Там же, стр. 32.
3. Там же, стр. 32.
4. В. В. Зеньковский. «Психология детства», М., «Academia», 1996, стр. 146.
5. Там же, стр. 147.
Семейный детский дом
Семейный детский дом

Комментарии