09.08.2012
В Москве
вспомнили Януша Корчака. С того
дня прошло 70 лет — с того дня, когда в газовой камере
польского концлагеря погибли 200 сирот, а вместе с ними старый
доктор, писатель Януш Корчак. Человек, который своими книгами находит подход
к каждому ребенку. А своей жизнью и смертью он доказал, что
на деле значит любить детей. На вечере памяти Януша Корчака, который
провел Российский детский фонд в день его гибели, о том дне говорили
все.
Альберт
Анатольевич, будучи бессменным директором Российского детского фонда,
постоянно, везде и всюду говорит о необходимости защиты детства,
об обороне от всякого на него посягательства.
«В ожесточившемся против них мире дети не видят своего будущего».
И трепетно выглядит рукопожатие юного воспитанника детдома и Альберта
Лиханова. «Когда вырастешь и станешь крутым управленцем, не забывай
всегда помогать Детскому фонду!» А самому Альберту Анатольевичу уже
к 80 годам. Вот как просто понять, для кого благотворительная помощь —
дело жизни, а не распил бюджета… Мальчик обещает, конечно!
На этом вечере были еще
почетные гости. Казалось бы — больше полувека прошло, а они,
вспоминая детство, все еще плачут… Те, кто попал в концлагеря
в нежном возрасте и выжил там. И когда их называют
«малолетними узниками фашистских концлагерей», за почтенными бабушками
и дедушками видишь голодных мальчишек и девчонок.
— Мне было
8 лет, — рассказал Виктор Георгиевич Гладышев, — я родился
в подмосковной деревне Смолино. Именно там фашисты готовили парад
в честь взятия Москвы… Они уже считали, что Москва пала. Я видел
этот парад. Как они топали, маршировали, размахивали знаменами, пели песни,
играли Вагнера. Прикатили огромные пушки, укутанные флагами, — красота
невероятная! А форма какая… Потом пришли гестаповцы или эсэсовцы
и погнали нас. Мы шли несколько дней. Если поскользнешься,
тут же расстреливали. Нас никто не кормил, ночевали в холодных
сараях, клубах, школах. В громадных муках мы пришли в Боровск.
Местный храм еще советская власть разрушила: там были склады, бочки,
а когда-то там крестили Достоевского. Мы вошли туда… Каким словом
можно заменить тухлоту? Там лежали мертвые, в основном дети. Промороженный
каменный пол и стены. Мы жили среди мертвых больше недели.
И мы бы умерли с голоду, если бы не… При всей ненависти
к фашизму — были нормальные, гуманные немцы. Я чуть-чуть умел
говорить по-немецки. Я упрашивал их, и меня выпускали
побираться. Однажды я нашел в снегу убитую лошадь. Замороженную, мясо
все растаскано… Но я не мог уйти от этой лошади —
мы были абсолютно голодные несколько дней. А тут мясо. Чем его
возьмешь? Ногтями? Пальцы в крови, ногти в крови, я плачу,
кручусь… Подходит фашист. «Сейчас убьет». А он говорит: «Сиди
здесь». Ушел и вернулся с большим деревенским ножом. Показывает:
режь. Я набил полные карманы ледяных крошек, вернулся в храм.
Я дал соседям, мы несколько дней сосали эти конские ледышки —
и выжили. Потом услышали — пушки грохочут… Немцы отступали. Нами
перекрыли фронт. Живая преграда. Можно было только ползти, встанешь
на четвереньки — все… В общем, так я спасся.
«Московский комсомолец» № 26010
от 9 августа 2012 г.
Фотогалерея
