Несовершенновзрослые

…Как больно! Кажется, боль течет вместе с кровью по венам, жалит каждую пору, сверлит, вгрызается в мозг… Кто-то склоняется над Людой, какой-то белый кокон… Кокон что-то говорит, поглаживая Люду по голове, и боль чуть отступает, прячется в эту ладонь. Она тоже пытается говорить и даже улыбается. Но это только ей кажется, что она улыбается, вместо улыбки — гримаса, сухой язык ищет опаленные болью, чужие, непослушные губы, слизывает закипевшую соль слез…

— Как же ты так, деточка? — спрашивает кокон.

Звук плывет, тает где-то под потолком, просачивается сквозь бинты и вату. И хоть он добрый, этот голос, звуки впиваются в мозг, жалят, рвут изнутри, рвут на части, в клочья…

— Как же ты так, деточка?

Люду на каталке везут по больничному коридору.

«25 сентября 2023 г. в городскую клиническую больницу «Скорой помощи» в токсикологическое отделение доставлена Людмила Логинова, учащаяся восьмого класса. Диагноз — алкогольная интоксикация. Сильные ушибы головы, перелом правой руки».

(Из милицейского протокола.)

Когда боль отступает, Люда видит белый потолок больницы, потолок раскачивается над ней, и лампы вдоль него раскачиваются, вливая в зрачки ядовитый, разжигающий свет.

Люда не знает, сон это или явь: если сои, то почему так больно и откуда резкий, стерильный запах? Если явь, то почему она беззащитна, повержена перед этой болью, склонившимся коконом с добрыми глазами, она хочет поднять руку и дотронуться до них пальцами, но не может поднять и дотронуться, почему?

Когда боль отступает, Люда способна вспомнить. Она выходила из номера гостиницы «Колос», когда в холле ресторана встретила тех троих. Предложили поехать в гости, и она еще думала, ехать или не ехать. Делала вид, что сомневается, что занята на вечер, скорее, по инерции, по привычке ломалась, а сама уже знала, что поедет… По дороге шутили и пели песни… Веселые попались парни… И водитель такси не запрещал петь, лишь улыбался добродушно, поглядывая в зеркальце на Люду, на ее красивые колени под черной паутинкой чулок… Она привыкла не замечать этих взглядов, знала, что красива, ладно сложена…

Потолок опять резко ушел вниз, придавил, расплющил Люду в каталке, что-то тревожно-ласковое говорит кокон, поглаживая Люду по голове… И уходит боль, прячется в эту ладонь…

Она вспоминает, что в такси пели песни и она пела, было темно, дорогу она не запомнила… Помнит лишь, что ехали на Северо-Запад, как называют в Челябинске Курчатовский район.

У нее было около пятисот рублей денег. Нет, чуть больше. И новый мохеровый шарф, аккуратно уложенный в пакет. Он тоже лежал в ее сумке. Денег не жалко, а вот шарф жалко до слез. Люда и не надевала его, только этикетку успела запомнить, когда собиралась, — «Крегорен», Шотландия. Было написано по-английски, но она прочла и поняла, в школе учила английский… Когда-то учила… Когда-то…

Шарф ей подарил мерзавец спортивного вида, с оспинами на лице. Он дал и деньги, и шарф…

«В каждом районе городака работает 10-15 профессиональных проституток несовершеннолетнего возраста. При ресторане «Якорь» группа таких девушек называет себя «Восьмая бригада».

(Из протокола.)

Когда попала в эту грязь Люда? Кажется, сто лет прошло… Надо вспомнить… Теперь только и делай, что вспоминай, когда отпускает, сжалившись, боль… Сейчас ей 15. Точнее, будет 15. Совсем скоро… Правда, она добавляет себе года три-четыре, ей верят, косметика делает свое дело. Да какая разница — верят или не верят?! Идут — и все. Идут и платят…

Все случилось два года назад, когда мама стала работать в ночную смену. Понимала, что лучше не оставлять Люду одну, «опасный возраст»… Понимала, но что делать — заводскому врачу выбирать не приходится, да и платят неплохо… И чего греха таить, не стара еще Людина мама, привлекательна, иной раз, накопив отгулов, взрослеющей дочери можно сказать, что ушла на работу, а самой…

Все случилось два года назад. Подруга по телефону позвала в гости. Она гораздо старше и опытнее Люды. Собственно, позвонила узнать, дома ли Людина мама и можно ли собрать компанию в Людином с мамой доме. Конечно, Люда отказала, но подруга (да какая подруга?! Так, знакомая…) настояла на том, чтобы Люда пришла к ней, что нужна пара, они идут в компанию…

Был там такой, с бородкой… Со странным, таинственным именем Роальд. Таинственным и холодным, как айсберг. Роальд не набивался и не «прилипал». Не торопился угодить: спичку к сигарете подносил неторопливо, даже флегматично, вино разливал с артистической точностью, поднимая жидкий янтарь портвейна почти до самого края фужера. Он говорил, будто опускал пятачки в автомат, а Люда отвечала ему порциями смеха. Ведь чувствовала, что фальшивые те слова, красивые и пустые, как этикетки. Был у нее шанс не оказаться в той грязи. Уйти. Пронести мимо них свою гордость, мимо этих пьяных пижонов с резиновыми улыбками и железными локтями. Был шанс… И тогда, и после… Она сейчас отчетливо понимает это…

Не ушла. Что-то ее задержало тогда, какой-то бабий, необъяснимый интерес… Роальд чем-то держал ее возле себя, не прикасаясь. Может быть, этим и держал, что был подчеркнуто корректен и учтив? Роальд в своих рассказах, остротах и прибаутках балансировал между святостью и пошлостью, мгновенно преодолевая это пространство «полуоттенков» и «получувств». Все у него было под рукой, рядом, на одной полке: любовь, скотство, нежность, садизм…

Что-то держало ее возле него. Какой-то интерес. Растоптала себя, разменяла. Хватит ли сил выпрямиться? И сил, и воли, и желания?

Роальд говорил и подливал вино. Подливал и говорил.

…Утром подруга передала ей деньги, которые оставил Роальд. И сказала, что теперь Людке не отвертеться: Роальд и тот, другой, фотографировали ее «во всех видах». А Люда этого не помнит… Будет «выступать» — фотографии покажут маме и расклеют там, где весь город читает свежие газеты, возле самой площади.

Главные ценности в жизни? 97,7 процента школьников считают, что лучше всего иметь верных друзей; 90,8 процента выбирают любовь; 73,9 процента предпочитают интеллект.

(Из социологического опроса московских старшеклассников.)

Потом все пошло по наклонной. Страх сменился привычкой. Привычка стала работой.

Потолок снова ушел вниз, увлекая за собой горячую гирлянду ламп. Лампы падали и разбивались где-то внутри Людиной головы.

Она опять попыталась что-то сказать тому, кто склонился над ней. То гасло, то возвращалось сознание. Она вспомнила, что с ней произошло накануне.

По дороге она и те трое шутили. Потом пили водку в какой-то квартире. Слушали музыку… Курили… Она знала, чем должна кончиться вечеринка, собственно, и пошла на это, не строила никаких иллюзий. Знала, что требуется от нее, и ничего не пыталась требовать от тех троих.

Она не может объяснить себе, почему все стало противно. Разом! Все! Музыка, веселые парни, погода… Что-то взорвалось внутри, взбунтовалось, кричало… Сама себе стала противна…

Люда помнит, что, как была в джинсах и кофте, бежала по мокрым листьям, ее догоняли, валили с ног, она падала, вставала, бежала снова… Ее опять настигали и валили в грязные скользкие листья, пахнущие плесенью и тиной…

«Как же ты так? — звучат в ушах слова пожилой медсестры. — Как же ты, деточка?»

Она вошла неторопливо, будто щупая шагами пол. И нервно села. Чуть напряжена спина. Быстрые глаза, короткая стрижка, серый колокол рабочей спецодежды, аккуратно пригнанной. Села и сжалась, как промокший воробышек, сложилась перочинным ножичком.

Она и в зале суда вела себя безмолвно — в отличие от подруг, все время следствия и процесса игравших шутовскую клоунаду безразличия к самим себе, к тому, что произошло и произойдет с ними. Игравших примитивно-провинциально, но вызывающе. Конечно, они понимали, что здорово провинились перед законом, но по инерции продолжали наивно верить в свою безнаказанность.

А она была безмолвна и подавлена.

Нас разделяет щербатая столешница стола, намертво ввинченного в цементный пол. Казенная спецодежда старит ее, и в свои 16 лет Люда выглядит на 25. Тоже, конечно, не возраст, но все-таки… 16 лучше, чем 25. Когда-то она хотела выглядеть старше, теперь нет. Мы сидим и беседуем в комнате свиданий колонии для девушек.

Она думала тогда, что убежала от себя по мокрым вонючим листьям. Год прошел, а кажется — жизнь. От себя не убежишь, если бежишь в сторону тупика.

Выходили ее тогда. Отлежалась. Медсестра тетя Валя бульонами куриными отпоила, сердцем согрела. А мать так и не пришла ни разу. Встретила у порога дочь — прозрачную от болезни — встретила, руки в боки: «Явилась?! До конца-то не могли тебя добить! Живи по гостиницам, лярва. Сюда дорогу забудь! — И, просветлев голосом и глазами, добавила: — Замуж я выхожу…»

Людка уехала к бабушке, под Екатеринбург.

Расхожая житейская ситуация: мама вышла замуж.

«Логинова Людмила Викторовна приговорена к шести годам лишения свободы с отбыванием наказания в воспитательно-трудовой колонии общего режима».

(Из материалов судебного дела.)

После оглашения приговора все они, за барьером, бросили паясничать, дрогнули и как-то пo-взрослому, по-бабьи заголосили, раскачиваясь в такт рыданиям, запричитали, закрываясь от судьи, зала, от своего прошлого…

А она так и осталась сидеть неподвижно, будто отмерло в ней все: и слезы, и жалость к себе, и интерес к собственному будущему. Только закрыла лицо руками и долго не размыкала ладоней.

Предполагаю, что и у подруг своих Люда в первые мгновения вызвала жалость. Во всяком случае, практически каждая из них чуть не главной причиной своих преступлений называет «стремление помочь подруге обуться, одеться». Такой она выглядела неухоженной, жалкой, заброшенной, когда приезжала из пригорода Екатеринбурга в Парковый район областного центра. Разумеется, следственные показания подруг надо принимать с известной осторожностью, но в одном не откажешь им — в женской солидарности. Истинная причина краж и грабежей вначале была другой: несовершеннолетняя Люда забеременела.

Понимаю, что симпатизировать нашей героине трудно. И все-таки… Все-таки назову ряд проблем, с которыми сталкивается современная девушка (или, если хотите, несовершеннолетняя женщина).

Почему забеременевшие школьницы идут не в бесплатную больницу, а к врачам-надомникам, часто за баснословно высокие деньги? Называю причины.

Первая. Поликлиника выдаст направление на аборт только в присутствии кого-либо из родителей.

Вторая. Немедленно сообщит о факте беременности несовершеннолетней в инспекцию по делам несовершеннолетних.

Третья причина, вытекающая из первой и ее дополняющая. Родители обязаны написать заявление о том, что согласны с направлением дочери на аборт и предупреждены о его последствиях.

Я назвал лишь юридически узаконенные причины, т. е. существующие объективно, как земля, вода и воздух. Причем причины, к медицине никакого отношения не имеющие.

Разумеется, Люда не знала всего того, что узнали мы. Она просто жила, как умела. А умела, как видим, плохо. Бабушка едва сводила концы с концами — внучка привыкла ни в чем себе не отказывать. Челябинский «Колос» все-таки кормил-поил «Восьмую бригаду».

И потом. Привычка для нее стала заменой счастья.

И потом. За все надо платить… Это чепуха, что только мужчина, юноша платит женщине за удовольствие, за разбавленное одиночество. И женщина платит, девушка платит. Не только за рублем или долларом идет девушка на панель. От изматывающей, высасывающей сердце тоски, от одиночества идет.

И за развлечением идет, за романтикой. Пусть по-своему, в силу собственной «испорченности» понятой, но — романтикой. В компанию идет. Пообщаться. А если нечем заинтересовать собеседника (ума не хватает)? Платит собой. Платит в надежде, что хоть этим станет интересна и в следующий раз.

Было у Люды такое качество — гипертрофированное доверие к людям и тяга к ним. В принципе качество неплохое, хотя достаточно рискованное по нынешним временам поголовного эгоизма. Не потеряла она веру в людей, хотя в свои 16 лет хлебнула лиха за троих.

Короче, случилось то, что рано или поздно должно было случиться.

Уникальное по-своему дело: группа девушек, совсем еще детей (старшей — 17 лет, младшим — 14), за два месяца совершили более 20 ограблений, краж, разбойных уличных нападений. Осудили четверых. Двое, по малолетству, прошли по делу свидетелями. Удивляет полярность совершенных преступлений: от банальных краж сохнувшего после стирки белья на балконах и лоджиях первых этажей жилых домов до дерзких, с зуботычинами и страшными угрозами ночных нападений на случайных прохожих. Одной из пострадавших ударом кулака сломали нос — вот какова энергия злости, о силе здесь говорить смешно: девушек едва видно из-за барьера. Энергия злости как результат жестокости, подогретая мутным янтарем «Агдама», — практически все преступления девушки совершили в состоянии легкого опьянения.

Уверен, что не оригинален в замечании, но куда от него денешься, и судья со мной согласен — сколько можно твердить: несовершеннолетним продажа спиртного строго, строжайше запрещена. О чем думает продавец, женщина, сама наверняка мать, когда вкладывает в детскую руку стеклянную «бомбу», до горлышка наполненную будущими слезами сотен, тысяч людей — и хороших, и не очень?!

У педагогов, психологов есть термин «фонд тревожности». «Фонд тревожности» накапливается в подростке, во взрослом человеке исподволь… Он — сумма отрицательных моментов, воздействующих на психику человека в практической жизни. В неблагополучных семьях дети накапливают «фонд тревожности», конечно, в предельно короткие сроки. Лимит исчерпан — жди взрыва.

Представление о «красивой жизни» у этих девушек было до животного примитивно. Крали и грабили ради того, чтобы иметь косметику, сапоги, куртки… И, что неизмеримо важнее вышеперечисленного, — утолить жажду беспросветной, немотивированной скуки. Скуки изматывающей, деспотичной, требующей ежеминутной смены ситуаций, стрессов, новых острых впечатлений, смены стимулов для смены наскучивших ощущений. Они, конечно, могли и не замечать за собой этого «синдрома скуки», как, скажем, замечают ноющую зубную боль. Но духовный вакуум требовал, толкал, звал: действуй, созидай или разрушай… Но созидать их никто не учил — для этого необходим труд собственной души как минимум. У них не было и этого минимума.

Агрессия — родная сестра скуки. Жестокость – родная сестра бездуховности. Вот такая подобралась «семейка».

Обнаруженный вакуум легко наполнить антиидеалами.

Знаете, как звали одну из квартета? «Килл-дог». «Килл-дог» — прозвище, заимствованное из газеты «Неделя», где была опубликована заметка об одной молодой американке мексиканского происхождения, сколотившей банду девиц. Этакий «Джек-потрошитель» в юбке. Девицы держали в страхе всю округу. Американская «Килл-дог» валила ударом кулака рослого мужчину, убивала из кольта не задумываясь…

Так вот. Одну из екатеринбургского квартета — Вику Соловецкую — тоже прозвали Килл-дог, что в переводе с английского значит Убийца-собака. Вика прозвищем гордилась, хотя, разумеется, и в подметки не годилась своей американской «подруге». Но с тех пор всегда била первой.

Познакомлю с ней ближе.

В свои 17 лет Вика не работала и не училась. В детдоме, говорят, была активной общественницей, часто — на выборных должностях. Да, бывала грубовата с подчиненными. Да, бывало, заносило, сказануть могла так, что краснели даже тумбочки. Но что поделать — паинек в детдомах не бывает. Однако дело свое делала, воспитателям это нравилось.

Судьба этой девочки вообще трагична и требует отдельного разговора. Скажу лишь, что в пять лет Вика стала невольной убийцей… собственной матери, включив в сеть утюг в тот момент, когда мать его ремонтировала. Осталась сиротой, так как отца своего и не знает.

С тех пор детские дома меняла, как меняют исписанные тетради.

В последнем детдоме новенькую встретили по традиции «гостеприимно» — запихнули в деревянный пенал для постельного белья и катом спустили с высокого парадного крыльца. Пенал разлетелся, а Вика твердо усвоила, что в новом детдоме ровно 33 ступеньки, которые ей надо преодолеть на пути к самоутверждению.

В первую же ночь Вика привязала зачинщицу к кровати и голую закатила в спальню к парням.

Вику пытались побить в туалете. Драка закончилась тем, что троих девчонок с разбитыми лицами и пробитыми головами на месяц уложили в лазарет.

И Соловецкую стали уважать.

Вот фильмы, которые посмотрела криминальная четверка лишь за последние два-три месяца: «Интердевочка», «Катала», «Супермен», «Беспредел», «Авария-дочь мента», «Маленькая Вера», «Воры в законе», «Дорогое удовольствие», «СВ», «Однажды в Америке», «Московская любовь», «Суперплоть». Названия фильмов выписаны мной из протоколов. Это лишь малая их часть. Квартет посещал не только кинотеатры города, но и видеосалоны. А здесь репертуар куда круче.

Таня Шафина — третья из группы — училась в техникуме пищевой промышленности. 17 лет. У нее, в отличие от остальных, есть и мать, и отец. Формально семья благополучная. Точнее — полная. Да и первый курс техникума Шафина начала резво — замечаний по учебе, поведению к ней особенных не было. Факт этот усыпил преподавателей. Интересно, знали они, что Татьяна была уже старожилом детской комнаты милиции, стояла на учете в инспекции по делам несовершеннолетних? Нет, не о том знании я говорю, не об осведомленности, порождающей слухи, злой шепот за спиной. А о том знании прошлого своего воспитанника, своего ученика, которое помогает избежать повторения прошлых ошибок, помогает подстраховать, взять на контроль, на особую свою заботу, на особое попечение.

Мать Шафиной валит все на школу, техникум. О себе, о долге своем — материнском, гражданском — ни слова. Ей это просто непонятно, как китайские иероглифы. Какой, скажите, матери безразлично, когда родная дочь, подросток пришла домой — в разумное для данного возраста время (скажем, в 22 часа) или под утро? А то и вовсе не пришла?! Какой, ответьте, матери безразлично, чьи у дочери вещи, да каждый день все новые, да не всегда идеально по размеру, да, больше того, часто ношеные, да, бывало, из золота с камушком… Какой матери безразлично это?

Бобыкина Лиза жила с бабушкой. И это при живых-то родителях! Ей 15 лет. Бывшая ученица екатеринбургской школы. Опьяненная ранней бесконтрольностью, наглая и жестокая. Судьба ее, как шальной камушек, запущенный наугад. Судьба ее тоже типична. Типична для тех, кто сворачивает с магистрали жизни на ее обочину.

Начали девушки банально — с кражи того, что плохо лежит.

Бобыкина и Шафина подобрали ключи к дверям подросткового (ну не ирония ли?!) клуба «Юность» производственного объединения «Пневмостроймашина». Перечень похищенного может показаться странным: фотоувеличитель, фотоэлектровспышка, фотоувеличительная лампа, фотохимикаты… Вот такая «фотокража». Все из украденного девушками находило покупателей. Продавали знакомым, полузнакомым, малознакомым, незнакомым вовсе людям. Конечно, за бесценок. Часто продавали цыганам. Ну а остальные, взрослые, в основном люди, отцы и матери семейств, — покупают у девчонки вещь и… Нет, наверное, задумываются, предполагают, откуда она и почему, но берут, все равно берут, спрятав глаза.

Соловецкая приглядела сапоги — они ладно облегали ножку какой-то прохожей, голенища блестели так, что хоть смотрись в них, как в зеркало. У подруги той, что была в чудо-сапогах, таинственно-призывно мерцали в ушах камешки, искусно оправленные в золото. Девушки мило болтали, проходя мимо витрин магазина «Океан». Потом (как следует из материалов дела) они обратили внимание на четверых ярко накрашенных девушек с прилипшими к губам кожурками от семечек. Почему обратили внимание? Во-первых, уж очень яркая косметика, прямо не макияж, а рисованная маска на толстом слое «штукатурки». Во-вторых, поведение четверки уж слишком вызывающе-вольное для общественного места.

Потом, все вместе ехали в троллейбусе. Вместе вышли у кинотеатра «Космос». Вместе зашли в один и тот же подъезд — жертвы (разумеется, еще этого не знавшие) впереди, нападавшие — сзади. Дальше, как в боевике: та, что в сапожках, прижата к стене, обескуражена вопросом, вместе с запахом «Агдама» выдохнутым в лицо: «Вы почему на нас наезжаете?» Затем сбита ударом на пол, двое снимают сапоги. Вмешавшаяся в борьбу подруга (с дорогими серьгами) тоже получает удар. У нее отбирают серьги, а когда она пытается сопротивляться, обещают вырвать металл вместе с мочкой. На шум выбегает мужчина из квартиры напротив. Логинова, Шафина и Бобыкина успевают скрыться, за рукав схвачена Соловецкая, но она та еще лиса: мило улыбается в глаза мужчине и говорит: «Вы что, не видите, подруг ограбили. Я бегу за грабителями». И тот отпускает, сам прекратив (?) преследование.

«Квартет» отдышался в подъезде соседнего дома. Это произошло около 15-16 часов дня. А уже около 19 часов того же числа они напали еще на одну жертву, в подъезде по улице Колмогорова. Сняли с девчонки итальянские сапоги. «Техника» та же — Соловецкая сбивает жертву с ног мощным кроссом справа, Логинова держит, Шафина и Бобыкина разувают…

Спустя несколько часов — еще дерзкое нападение. Уже на солидную взрослую даму. Та стояла на остановке и даже не предполагала, что эти четыре девицы, стоящие поодаль, выбрали ее своей очередной жертвой для ограбления.

Соловецкая била первой. Наотмашь. Повалили. Стали бить вчетвером. Сняли золотое кольцо, серьги потерпевшая сняла сама, боясь потерять вместе с ними и уши.

На следующий день под аркой дома в самом центре города напали на женщину и отобрали сумочку с деньгами. При этом жестоко избили. (Вот что нам важно тоже — жертвы избивали, находя в этом чуть ли не единственное удовольствие.)

«Фонд тревожности» — скука — жестокость — вакуум, наполненный антиидеалами. Вакуум…

Девушки кружились в какой-то карусели беспорядочного, нескончаемого «балдежа». Без тормозов, без табу.

Кража серег, колец, женских сапог, курток, плащей в общем понятна и объяснима — хотели лучше одеться. И — в «перерывах» между налетами: из медицинского кабинета одной из школ Логинова и Шафииа вынесли зеркало, термометр, два белых халата, 20 пакетов бинтов…

Детство? Не знаю. Если детство, то как тогда объяснить дикие по варварству, изощренно подготовленные, наглые и жестокие налеты? Нет, термометр и бинты, простенькие застиранные сарафаны, старые гольфы, дешевые наручные часы и многие другие безделушки «дарили» искательницам приключений иллюзию бурной, насыщенной жизни. Так сказать, «плотность» ее течения. Заполняли вакуум.

Нас разделяет щербатая столешница стола, намертво ввинченного в цементный пол. Несколько минут назад я, нарушив инструкцию, разрешил Люде написать короткое письмо маме — прямо в моем блокноте.

Люда оттаяла за время нашей беседы и, кажется, помолодела, хотя смешно говорить об этом в 16 с половиной лет. Я вижу, как ей хочется закурить, она стреляет глазами по пачке «Космоса». Попросить не решается, а я не предлагаю.

Мы молчим, но, похоже, молчим об одном и том же. Я начинаю говорить и слышу, как казенно звучит мой голос:

— Тебе сейчас надо беречь себя… Себя и того, кто в тебе.

Люда краснеет от моих слов. Не по размеру, серая спецодежда аккуратно ушита, пригнана Людой, но и она не скрывает ее живота.

— Да… Я знаю… Я буду… — ступенями говорит она. — Мне помогут…

И снова на глазах она становится старше своих лет.

— Что ты читаешь? — спрашиваю я у нее, как у больной. Спрашиваю, чтобы заполнить неловкую паузу. Беру со стола томик, с которым пришла «на свидание» со мной Люда. Книга обернута пестрой бумагой — цветным вкладышем из «Огонька». Чтобы прочесть название книги, надо заглянуть под корочку.

— Думбадзе… — тихо говорит Люда. — Нодар Думбадзе… «Закон вечности»… Принесла воспитатель…

Я листаю книгу и нахожу между страниц засохший лист клена. Откуда он? Не из той ли осени, когда бежала Людка по мокрым скользким листьям — от себя, от случайных друзей, от беды? Засохший лист клена вместо закладки, на полях страницы ногтем отмечены строки: «Душа человека во сто крат тяжелее его тела… Она настолько тяжела, что один человек не в силах нести ее… И потому мы, люди, пока живы, должны стараться помочь друг другу, стараться обессмертить души друг друга: вы — мою, я — другую, другой — третью, и так далее до бесконечности…»

Лист клена выпал из книги и медленно падал на холодный, цементный пол…

Дай Бог, чтобы у Люды сложилось все хорошо, хотя что такое «хорошо» в ее ситуации? Матери, по существу, нет. Отца — тоже. Нет подруг, друзей, мужа… Безысходность? Может быть, и Оксану, пишущую мне длинные письма из Карагандинской колонии, к перу тоже толкает безысходность?

Странное дело: они все — и Оксана, и Люда, и Таня, и Вика… они все, попавшие за решетку, начинают думать. Начинают думать значительно позже, чем надо было бы. Дорогой ценой оплачено это стремление — начать размышлять над собственной судьбой, начать работать душой. Постараться осмыслить, осознать в этой жизни самого себя. Как бы посмотреть на себя со стороны…

АРТЕМ ЗОРИН