Ничей

Сиротел Никита не сразу и не вдруг. Отца своего непутевого он почти не помнил. И мама о нём не вспоминала. Звали его Денис. Вот и все, что от отца осталось.

Мама Оля еще до войны умерла. В четырнадцатом году, когда Никита на свет появился, тут бойня шла, каких свет не видывал. Полыхал Северодонецк. Рвались снаряды в Рубежном и Лисичанске. Может, во время родов мама Оля надорвалась. Может, от того, что смерть кругом, а у неё грудной ребенок на руках, через два года скончалась.

В другое время, да в ином месте она, может и сдюжила. Выходили её врачи. Да только в Рубежном на ту пору врачей не было. Кто уехал, кто уволился. На тысячу с лишним детских душ ни одного педиатра. Чего уж о кардиологах говорить! В Луганск не доехать. Обстрелы. Прилеты. Блокпосты. Так вот и померла мама Никиты.

Хорошо, Никиту с бабушкой и дедом успели эвакуировать. Поначалу в ПВР, а там и в квартиру брошенную.

Потом бабушка померла. Не то, чтобы старая была женщина. Могла жить. Однако, когда остаешься без дома, где прошла вся твоя долгая жизнь, без дочери единственной – еще совсем молодой, когда вот уже несколько лет война – без конца и краю, тогда в душе – словно морок, словно безмерная какая тоска, от которой нигде не скрыться.

Впервые я оказался в Рубежном на второй год войны, когда еще вздрагивали стены домов от дальних ударов тяжелой артиллерии, шли мимо блокпостов бесконечные вереницы мотолыг и бронетранспортеров, не было ни воды, ни тепла и лишь иногда – электричество.
На ту пору Никита уже жил вдвоем с дедом в городской квартире, которую им передала на время местная администрация. В квартирешке этой на первом этаже советской «хрущебы» — без женского присмотра, конечно, захламленной, работал только телевизор на кухне, что вещал теперь неуместные тут шутки веселых и находчивых. На столе, укрытом цветастой клеенкой, стояла алюминиевая пепельница с несколькими окурками, пачка лекарств, да фотография мамы Ольги в пластиковой рамке. Перед фотографией – грязная граненая стопочка с ломтиком белого хлеба и шоколадной конфеткой сверху.

Дед у Никиты был инвалид. Еще до войны ему ампутировали ногу. А протеза не сделали. Так он и прыгал на костылях. Жили на стариковскую пенсию.

В школу Никита не ходил. Вернее, так: заходил на пятнадцать минут, чтобы получить от учителя задание и возвращался домой. Не он один. Все школьники Рубежного по причине обстрелов. Это еще одна боль этой войны. Люди не хотят уезжать из родных городов «серой зоны». И детей в интернаты отдавать не хотят. Вот и растут ребятишки в большинстве своем без полноценного образования.
Да какое там, к лешему, образование! У Никиты с дедом безногим теперь одна забота: как денег добыть. Пенсии его на жизнь их более чем скромную все ж не хватает. Рожки. Хлеб. Картошка. Вот и вся их пища.

Никита, однако, парень уже взрослый. Одиннадцать лет ему. Значит, работать может. Копейку в дом нести.
Зарабатывает он, как и другие дети Рубежного, да и не только они, на солдатской жалости. Надевает Никита пилотку солдатскую с красной звездой, что в школе на праздник победы выдавали, в руки – российский флажок и бегом к блокпосту, мимо которого идет вереницей военная техника. Увидят бойцы пацаненка, вспомнят собственных пацанят да девчат, что дома их дожидаются, кто сотенную Никите вручит, кто целую тыщу. Прошлый месяц, утверждает Никита, заработал тринадцать тысяч.

Никита деда жалеет. Ластится к нему ровно шкодливый щеночек. Обнимает. Оба они стрижены «под ежика» потому как у деда есть машинка, которой он и себя, и внука теперь стрижет.

Я спросил Никиту что самое страшное на войне. И он рассказал мне историю о том, как солдат на его глазах убил из автомата собачонку. Казалось бы, какая ерунда! Ведь на войне человек убивает человека. А тут собачонка. Но для ребенка войны даже смерть животного – самое страшное переживание. Это первое, что он вспоминает, когда его спрашивают о войне.

Когда я вернулся в Москву, поведал о Никите своему духовнику – настоятелю Храма Святителя Николая в Толмачах протоиерею Николаю Соколову. И тот захотел Никите с дедом помочь. Отправил ему буквально на другой день пятьдесят тысяч. И с тех пор каждый месяц перечислял ему эти деньги, которые хоть и не спасали старика с мальчиком, но хотя бы помогали им выживать в тяжкое это время.
А вскоре и дед умер. Стало плохо ему. Отвезли деда в больницу. Никиту в интернат. Связи в городе нет никакой. Через несколько дней сказали ему, что дедушка умер. И его даже похоронили. Никиту на похороны не позвали. Так остался он на этой земле совсем один. И ничей.

Мы встретились с Никитой вновь уже через год. Живет он теперь в приемной семье, в которой помимо Никиты еще несколько детей. Парнишка одет, обут. Не голодает. Худо-бедно учится и по блокпостам уж, конечно, уже не шляется. Но что-угасло в его глазах. Та детская ласка, та привязанность наивная, которой окружал он своего безногого старика, куда-то ушла без следа. Боюсь навечно.
И дело тут, конечно, не в том, что маленький человек остался в этом мире совсем один. Сколько таких сирот плодит земля наша чуть ли ни каждый день! Все дело в том, думается мне, что всех забрала война.

Война забирает жизни людей не только на линии фронта. Забирает в госпиталях, когда хирурги из последних сил вытягивают с того света смертельно раненного бойца. Забирает из тихого дома где-нибудь в бурятской тайге, когда от воспоминаний о мясных штурмах и фрагментов тел боевых товарищей сердцу не спрятаться и водкой не заглушить, а единственный выход – вороненый ствол двенадцатого калибра во рту. Забирает и вовсе безвинных: ребенка, наступившего на «лепесток»; женщину в очереди за водой случайным осколком; согбенного старца обломком дрона. Но, все же, все это неизменные спутники войны. Гражданских в любой войне страдает не мало.
Хуже всего, когда война лишает надежды, лишает смысла и цели человеческой жизни, выхолащивая из него саму эту жизнь. Отнимая душу его навек. В отличии от пули или осколка такая смерть не заметна, легка. Она убивает не сразу. Возможно месяцы и годы. А когда умираешь, никто и не поймет, что виною тому война.

Я бы очень хотел, чтобы мальчик из Рубежного навсегда забыл о войне. И никогда о ней не вспоминал. Для этого должный пройти годы. Десятки лет. Быть может, вся его жизнь. Но и тогда, на склоне лет он будет вспоминать деда на костылях, смерть матери, руины Рубежного.

Свое военное детство.

автор: Дмитрий Лиханов, 17 февраля 2026 года