ПРИНОШЕНИЕ КУТУЮ

Так названо предисловие, которое глава Фонда написал к книге
Маргариты Небольсиной «Смысл жизни разгадать пытался я…», вышедшей в
Казани и посвящённой классику Татарстана Рустему Кутую, которого знал и
многие годы поддерживал. Мотив: оба писателя принадлежат к поколению
детей войны и много написали об этом.

Читайте здесь текст предисловия.

Приношение Кутую

Среди способов выразить свою благодарность, восхищение,
признательность и не обязательно — ушедшему, есть такое понятие как
приношение.

Это может быть приношение музыкального венка или венка обычного,
из цветов, а может быть и приношение добрых слов, сказанных искренне и с
любовью, а, по возможности, с пониманием того или тех, кому адресовано
это приношение, по крайней мере, попыткой такого понимания.

Книга, которую вы держите в руках и которая посвящена жизни,
мыслям, стихам и прозе Рустема Кутуя и есть такое приношение, увы,
совершаемое после его жизни, хотя было бы достойным и праведным
выпустить ее при жизни, совершить приношение, сказав добрые слова,
способные и продлить жизнь, и, конечно же, вдохновить того, кто как нам
ошибочно может показаться, не нуждался во вдохновении, сам будучи его
источником.

Эта книга, написанная жарко и искренне, как мне кажется, отдает
долг писателю, расставляет по местам важные ценности, объясняет
незнающим смысл и суть Божьего дара, которым Рустем был одарен от
рождения, прослеживает путь, исследует становление, открывает тайны
вдохновения одного яркого мастера, ставшего им благодаря опять же, венку
художественных достоинств, где терпение и труд лишь огранка дарованного
свыше.

Книги о писателях, которых можно назвать современниками,
вообще-то большая редкость, а по нашим временам редкость редкая. Книга
Маргариты Небольсиной, я бы заметил, слегка подзапоздала — Рустем Кутуй
был достоин, повторюсь, анализа прижизненного, и напоминает венок,
опущенный на воду в честь утонувших кораблей.

Да, без сомнения, Рустем Кутуй, татарин с русским языком, был
Кораблем, и только наша — межнациональная в этом случае — бесхозность не
помогла ему, выкинув яркий вымпел, обрести достойное дара признание.

Что касается признания, то еще до декабрьского восстания 1825
года между Пушкиным и Рылеевым, в их письмах, развернулась — тогда очень
частная — полемика: надобно ли художнику признание. Пушкин писал, что
надобно, а Рылеев укорял его, мол, какого признания ты ждешь и от кого —
ты велик и без того, и недостойно тебе и иным ожидать в прихожих
правящих вельмож хоть какого-нибудь одобрения.

Пушкин не соглашался, Рылеев настаивал, они были очень молоды оба
— две знаковые персоны грядущей истории, но в конце жизни, когда
Рылеева забыли, Пушкин, не ссылаясь на молодой спор, заметил самому
себе: поэту недостойно ждать хоть чьих-то поощрений — он сам себе судья.

Рустема Кутуя, конечно же, хвалили в Казани, может быть не
столько соратники по цеху, сколько молодые читатели и почитатели. Но
судя по наградам, перечисленным в этой книге, настоящего признания он не
дождался, хотя, несомненно, ждал — в этом заключается страсть
честолюбия, и ни один художник не обойден ею.

И хоть мог бы он повторить вслед за Пушкиным, что поэт сам себе
судья, скажем откровенно: Рустем Кутуй был достоин куда большего
признания.
Я узнал его очень давно и поначалу — заочно по его книгам,
читанным мной в Вятке и в Новосибирске, где начинал, так же как и он.
Оказавшись в Москве, да еще и при обязанностях — помогать таким же как, я
сам, отыскал его в Казани и опубликовал его рассказы в «Смене». Тогда
была такая по счастью, справедливая возможность, и Кутуй вошел в обойму
талантливых молодых писателей — тем более что дар Божий так и сверкал
едва не с каждой его страницы.

Нечасто приезжая в Москву, Рустем заходил ко мне, и мне удалось
продвинуть его книгу в «Молодой гвардии», предисловие к которой я с
радостью написал.

В книге Маргариты Небольсиной откровенно поставлен вопрос: что же
помешало ему, с его мощной энергетикой, блестящим стилем и глубокой
духовностью пробиться в первые ряды российской словесности? Думаю,
именно это — слово пробиться.

Не хотел он никуда пробиваться. Он хотел писать, и писал, писал.
Число его, не повторяющих предыдущие тексты, книг, поражает — больше
пятидесяти, и одной лишь задачей — писать! — он себя и возвысил, и
ограничил.

Увы, жизнь суетна. И поэзия, и проза требуют авторского
сопровождения по редакционным, по издательским коридорам, которые
извилисты и малокомфортны. Гордыня и нежелательство борений, вопреки
яркости дарования, понудили не то, чтобы сойти на обочину, но отойти в
сторону.

Я думаю, что Кутую малость помешало еще одно, на сей раз, преимущество. В Казани он был любим, признан и многоиздаваем.

Татарская культура, хотя он писал по-русски, ценила и не
отталкивала его, таким образом, столичные борения не были для него
деянием за выживание в литературе. Он оставался дома.

Еще одно соображение, касающееся пересечения культур. Советские
времена явили поразительный феномен. Он заключался в том, что целая
плеяда писателей, нерусских по крови, не писали на родном языке, а
писала на неродном русском. И это обернулось неожиданным прорывом:
заговорив по-русски, эти люди стали обгонять русскую литературу. По
крайней мере, многое из созданного ей.

К этим именам я отношу Василя Быкова, Чингиза Айтматова, Олжаса
Сулейменова — пусть не обидятся те, кого нет в этом перечне, но кто
навсегда останется не в русскоязычной, а в русской литературе.

К ним я отношу и Рустема Кутуя.

Альберт Лиханов