Я НА КРАЮ БЕЗДОННОЙ ВОРОНКИ…

Альберт Лиханов поговорил с «ВМ» о тревогах, радостях и
детях. Интервью опубликовано на страницах газеты «Вечерняя
Москва» в день рождения писателя.

 

Ольга Кузьмина

— Альберт
Анатольевич, Детскому фонду больше четверти века. Хотелось бы напомнить, как вы
решили его создать.

— Сейчас для
меня очевидно, что если бы не фонд, то я бы придумал еще что-то. Мне будто
сверху кто-то сказал, что просто сидеть и тихо писать нельзя. Мне, во всяком
случае. Связь с жизнью так теряется. Это звучит немного по-советски, но ведь
это так. А нет связи – нет и литературы. Я подбирался к этой теме долго, с 60-х
годов еще – куда бы ни поехал, обязательно шел в местный детдом, смотрел, все
выспрашивал, и в конце концов пришел к выводу: существующее положение дел
устраивать не может. А в 1987 году, на переломе эпох, я пошел на самый верх –
меня с идеей защиты детства везде пустили и выслушали, от Президиума Совмина до
Политбюро. Впервые в истории КПСС писатель выступал там не на тему литературы,
а на темы социального положения детей. Так Фонд и состоялся.

— Хотя
детским писателем вас язык не повернется назвать…

— За что вам
спасибо!

— …но все же
вы всю жизнь писали о детях, семье и ее отсутствии. Сейчас многие говорят о
том, что семья, внешне сохраняя форму, меняется внутренне: в ней меньше тепла,
гендерные роли родителей изменены, нарушены поколенческие связи. Что вы думаете
об этом?

— Попали в
больную точку. Это самое тяжелое сейчас – все происходящее в отношениях между
детьми и их родителями, причем в первую очередь — в городах.

— В деревне
иначе?

— Там люди
все же ближе друг к другу. А в городах… Знаете, у нас и в старые времена
считали – мол, я родила, значит, должна кормить, поить и стирать, а мозги
ребенку в голову пусть вставляет школа. Но сейчас у нас школа за воспитание уже
не отвечает. А кто тогда отвечает? Так что хотя  семья формально
существует, из нее будто душу вынули. А я бы сказал грубее – мозгов ее лишили.
Хотя блестящих образцов и родительской самоотверженности более чем достаточно –
пример нами созданные семейные детские дома, которые и в Москве есть.

— Но,
очевидно, это положение можно как-то изменить?

— Можно, и
практические механизмы лежат на поверхности. На конкретном примере поясню. В
мае этого года были подведены итоги домашнего всешкольного сочинения на тему
«История моей семьи в истории Великой Победы» — этот конкурс мы объявили в
Белгородской области при поддержке замечательного губернатора, Е. С. Савченко.
70 тысяч детей сочинения прислали! Потрясающие работы! Но как они его писали?
Очень просто. Чтобы собрать материал, дети шли к своим родным – родителям,
бабушкам-дедушкам, прабабушкам… Изучали военные награды, фотографии, документы
сохранившиеся, которые практически у всех нас лежат дома. 550 лауреатов в итоге
было по области! Поняло бы наше министерство образования, что пропустило! В
семьях после этого опыта больше тепла появилось, больше понимания. Но об этом
почему-то никто не думает.

— Возможно,
думать сейчас больше приходится о глобальных проблемах, санкциях-антисанкциях,
время-то переживаем непростое.

— Эпоха
санкций и антисанкций — свидетельство лишь того, что мы очень многое за
прошедшие годы сами же и сдали. Я вот хорошо отношусь к полякам, но чувствую
себя уязвленным из-за миллиарда евро, который мы им в год отдавали за их
яблоки. Езжу много, все видно – сколько садов заброшено или вырублено, сколько
стоит ферм с битыми стеклами и брошенных деревнях. Что — наше сельское
хозяйство оказалось неконкурентоспособным этим западным продуктам? Не верю!
Просто была порушена производственная схема, и на пути от того, кто вырастил те
же яблоки, до нас, потребителей, возникло огромное количество труднопреодолимых
ступенек. Кто это допустил? Почему мы везем из – за «речки» то, что есть у нас
самих?

— Есть или
может быть… Недавно знакомые подростки, попробовав краснодарский камамбер,
забавно спросили при мне у родителей: «А раньше нельзя его было производить»?

— Дети
задают умные вопросы… Понимаете, я ведь дитя войны, хорошо ее помню, но и
тогда, в голод, были у нас свои яблоки, или привезенные из Средней Азии – прямо
вижу мужиков в тюбетейках, торгующих ими на рынке. Но в последние годы нам
страшно захотелось уподобиться во всем так называемым цивилизованным странам. И
главным мотивом у нас стала радость потребиловки. Пиво — непременно в банках,
энергетики какие-то, вся эта муть. Сначала интересно было попробовать, потом
все пошло всерьез.

— Все и так,
и не так. Я сама видела в советские времена, как под Астраханью запахивали в
землю поля с помидорами, уступая прилавки болгарским овощам.  

— Было и
так, но это хоть как-то можно было объяснить помощью брату по соцлагерю. А
сейчас в Болгарии, к слову, помидоров своих уже нет. Теперь они их завозят из
Греции…

— Выходит,
все вокруг виноваты?

— Ну нет,
конечно. Но мы над многим сами сильно поработали, надо признать. Все, что
смогли, отпустили. Простой пример. Вот где наше языковое влияние, которое
раньше было безусловным? Почему кириллица не стала инструментом воссоединения —
 не скажу всех славянских, — но хотя бы «кириллических» народов? Теряем
это – вслед теряем сразу и другое. Социологи говорят, что едва ли не каждый
второй старшеклассник — москвич «не связывает» своё будущее с Россией. Если так
– мне непонятно, почему эти вопросы не рассматривает экстренно Совбез. Родину
кто будет защищать?

— Не знаю
насчет отъезда, но меня, например, печалит то, что многие дети почтение питают
только к импортным продуктам и изделиям. Хотя с такой установкой не рождаются.
 

— Это тоже
наше отступление. Ведь было время, когда мы жили с ощущением, что именно у нас
— все лучшее. В декабре 1941 года мой отец уже после госпиталя отправился
воевать под Москву. Я не понимал, что это были за бои, но был невероятно горд
этим. Мы прилипали к репродукторам, и голос Левитана, сообщавший потом о наших
победах, казался музыкой. А еще тогда я испытал всю потаенную силу взрослой
доброты – как за нас бились и беспокоились! В крупном, в мелочах… Мы от
рождения испытывали гордость, понимаете?

— Тогда
откуда это?

— Да откуда…
Вот посмотрите, как велико влияние семьи. Возьмем украинские события. Что
объединяет сейчас украинских детей? Их в семьях заражают ненавистью к России, и
эта ненависть их объединяет. Наших детей ничто не объединяет, абсолютно. Они
поодиночке стремятся к успешности, и все.

— А что
плохого в этом, разве надо стремиться к чему-то обратному?

— Вы не
поняли. Я это слово – «успешность» просто ненавижу. В том значении, в котором
оно сегодня живет в головах и душах. У детей этого слова не должно быть! У них
в голове должно быть желание что-то узнать, понять, добиться чего-то самостоятельно,
а главное – творить свой собственный путь. Самостоятельно! Если родители будут
решать все проблемы, собственная жизнь человека попросту может не состояться и
не удаться – при том, что внешне у него будет все. Потому что при этом «все»
будет пустота, которой не может не быть, если ты не сам избрал свой путь.

— Немного о
другом, но тоже о детях: я знаю, что вы были хорошо осведомлены относительно
системы нашего профтехобразования. Как относитесь к фактическому ее крушению?
 

— Когда
заводы стали частными, их хозяева быстро поняли, что нанять работников со
стороны дешевле, чем их учить. Конечно, я знал в свое время всех союзных
руководителей системы ПТУ, и знаю, какие там творились чудеса. Сегодня мы
признаем, что у нас не хватает инженеров и рабочих. На всемирных соревнованиях
по рабочим профессиям в Германии пару лет назад было представлено 60 стран, и
мы заняли 60-е место. Видно, после этого кому надо накрутили хвосты и в Казани
на таких же соревнованиях мы выступили уже приличнее. Хотя профессии какие были
представлены? Те, что полегче — парикмахер, каменщик, штукатур. А более сложных
так и нет. Вот сейчас меня включили в заботу об авиамодельных кружках. Их
раньше были сотни тысяч. Сейчас осталось меньше одной сотни. По всей стране. У
нас из системы допобразования куда-то делось все техническое – там остались
одни песни да пляски и рисование. Дети руками ничего делать не умеют, одни
гаджеты теребят, а это ведь руки труду не обучит! Ликвидация такого раздела
детского творчества как техническое конструирование – это натуральная
переориентация нации, наших ресурсных возможностей. И это в стране, где
инженерное дело славилось! Приведу еще пример, который меня удивляет. Для
авиамоделирования нужны моторчики. Семикратный чемпион Европы по моделированию,
россиянин, изобрел бензиновый моторчик, который в разы лучше китайского
ширпотреба на батарейках. Более того – пытливый детский ум бензиновый двигатель
может усовершенствовать при желании, повысит его мощность. Для запуска
производства нужно миллионов двадцать да комната среднего размера. И их будут
отрывать с руками в том числе за рубежом, где аналогов нет. Но ведь не идет
дело! Почему?

— Как-то
неожиданно неоптимистичной выходит юбилейная беседа. Вам же есть, чем
гордиться.

— Да все это
потому, что я – и не я один – крепко печалюсь от каких-то очевидных провалов и
странностей. Вот зачем ликвидировали специальность «библиограф»? Теперь есть
только «менеджер по информационной деятельности». Но ведь библиография – это
серьезная часть науки о книге, она ведет человека по лабиринтам знания…
Упрощение и уплощение всего мне кажется немотивированным. Новая формация
растет, у которой уже многое изначально отнято – им уже сейчас Достоевского не
прочитать, на второй странице сломаются. Писатель Вячеслав Бахревский недавно
рассказал, как одна девушка пошла в библиотеку и попросила книгу для сестры, а
потом возмущалась, возвращая том: «Я у вас просила Евгения Онегина, а вы мне
Пушкина дали…» Меня пугает быдлизация молодёжи. Хотя с такими проще – тяжелых
мыслей в голове нет, один секс на уме да жратва. Но ведь они и детей таких же
нарожают – темных. Об этом-то думать надо? Или так сойдёт?

— С опаской
спрашиваю – вы пишете сейчас?

— Пишу.
Книги, правда, получаются горькие. Но в ельцинские годы я лет восемь вообще
ничего не мог написать. Сейчас просто страдаю – отчего у нас такая
бестревожность по самым тревожным делам? И не надо делать из меня
оппозиционера, это не так. Я со многим не соглашаюсь лишь потому, что хочу,
чтобы стало лучше. Мы – я сейчас и о Фонде – прогосударственные!

— Тогда вас
должен радовать факт – усыновлять детей-сирот стали больше.

— И тут все
не просто… Без обид – я бы сказал, их стали раздавать, сирот. Дело в том, что
сегодня приемная семья получает ребенка фактически по договору подряда, который
может быть разорван в любую минуту. Да, им даются деньги, но работой это не
признается и ни на какие пенсионные дела мамы не влияет. В свое время мы
создавали и создали систему семейных детских домов как… Да, пусть так: как
часть государственного заказа на тепло, которое дети могли там получить. Там
все было жестко, но логично: все начиналось с пяти детей, и мама получала
зарплату старшего воспитателя детдома вместе со всем соцпакетом, который ныне
имеет любая уборщица. А сегодня мама, решившая взять пятерых детей, берет их,
по сути, как хобби, ей ничего за это не следует. Я бы не говорил об этом так
жестко, если бы не мог аргументировать свою позицию непреложным фактом – мы
располагаем отдаленным результатом деятельности таких домов. В 1988 году в
семейные детские дома, созданные по инициативе нашего фонда, были определены 4
тысячи детей. Одна семья Сорокиных из Ростовской области подняла 57 детей! Они
все уже выросли, образование получили, встали на ноги. К маме на день рождения
минимум 150 человек приезжает.

— Но почему
тогда эта модель закончила свое существование?

— Она была
развалена в 1996 году. Черномырдину по инициативе Минобра, в целях всё той же
оптимизации, подготовили бумагу, и он ее подписал, не особо вникая в смысл. Так
дети из семейных домов были переведены в приемные семьи. Но это только на
территории РФ, в других республиках семейные детдома не отменяли, они и сейчас
работают. В России таких детдомов было сначала 500, потом 368. В Белоруссии
сегодня 50 семейных детдомов располагаются в 50-ти коттеджах, купленных нашим
братским  Белорусским детским  фондом. На Украине аж 800 с лишним
семейных детдомов. Я был там незадолго до печальных событий, и тогдашний
уполномоченный по правам ребенка Украины подтвердил – все работает по созданной
нами модели, и деньги все СДД получают из центрального бюджета. Как обстоят
дела сейчас, информации не имею. Но проблемы сирот не должны зависеть от
экономики отдельных регионов. А у нас теперь эти задачи переведены на
муниципальный уровень. Скажите, откуда деревня или район возьмут эти деньги,
если им самим на зарплату не хватает?

— Нет
ответа, если честно.

— Я просто
уверен, что в семейном детдоме заложен простой механизм передачи доброты, если
можно так сказать. Не зря же многие из тех, кто ими занимался, были награждены
государством, а вручал награды лично президент. С сиротами трудно. Есть дети, с
которыми крайне непросто справиться. Они – другие, кусок черного хлеба под
подушку прячут. В них огромное количество любви нужно влить, чтобы они ожили. В
советские времена, кстати, особенно в военное и послевоенное время, сиротам
давали дорогу, делали все, чтобы они окончили минимум семилетку, поступили в
техникум. Я был как-то на встрече выпускников детдомов военных лет – зал
блистал! Все вышли в люди. В те времена их поднимал социальный лифт.

— А к теме
усыновления наших детей за рубежом вы как относитесь?

— История
всякого ребенка индивидуальна. Есть дети с серьезными врожденными
заболеваниями, и их судьба была бы крайне тяжела, если бы не нашлись для них
иностранные мамы и папы. Мне кажется, что «косяк за речку» пошел, когда был
создан Банк данных на этих детей. Массовым подобное движение быть, конечно же,
не должно. Есть данные, согласно которым мы передали в США около 50 тысяч наших
детей и для 20 из них это обернулось трагедией. Но будем честны при этом – у
нас в стране несколько тысяч детей ежегодно подвергаются насилию, примерно
тысяча погибает. Надо набраться смелости и осознать собственные масштабы
трагедии.

— Вы
говорите об этом с такой болью…

— Я говорю,
потому что хочу, чтобы было лучше. Мы ведь и правда начинали с горы. Три года
подряд на 90 самых жарких дней посылали в Среднюю Азию 2500 — 2700 врачей, что
снизило младенческую смертность в СССР, высокую именно за счет этих регионов,
на 16 процентов, а смертность детей второго года жизни — на 55 процентов.
Занимались особыми видами детской инвалидности, в том числе утверждением в
Москве черепно-лицевой хирургией, которая ныне уже успешно развивается и в
нашей стране. 880 детей с серьезными проблемами сердца были прооперированы в
США, организовывали эту работу вместе с Центром кардиохирургии имени Бакулева.
Впрочем, возможности Фонда были включены и во время недавнего наводнения на
Амуре. Туда большие ресурсы были брошены, но мы собрали свои, одели и обули
7000 детей, 3000 семей получили от нас необходимые для хозяйства вещи, а 19
затопленных библиотек – новые фонды. Библиотекари плакали – они новых книг не
получали долгие годы.

— Какие
проекты Детского фонда сейчас можно назвать приоритетными?

— Детский
фонд был и остается крупной, четко работающей структурой – в нем сегодня 76
отделений. «Звуки жизни»… Сложный проект, ведь речь идет о совершенно глухих
детишках. До 5 лет им нужно успеть сделать сложнейшую и очень дорогую операцию,
провести кохлеарную имплантацию: вмонтировать в головку специальный чип, к
которому потом добавляется дорогостоящая аппаратура. Потом нужно адаптировать
ребенка к вдруг «зазвучавшей» жизни. Смысл нашей программы — в обеспечении
социального сопровождения такой семье, родителю и ребенку. В прошлом году
помощь получили 80 пар только из Екатеринбурга, да ещё около 100 из разных
уголков страны. Конечно из Москвы. Некоторые малыши начали говорить уже в нашем
реабилитационном центре. Сейчас еще одной большой группе помогаем.

Другая
программа – «Детский туберкулез». В России каждый год заражаются туберкулезом
260-280 тысяч детей и подростков. Наша цель — помочь заболевшим детям, особенно
тем, кто обделен вниманием и заботой, оказать помощь учреждениям, занимающимся
профилактикой детского туберкулеза. Нами был сформирован стандартный пакет для
таких учреждений: в него входят медицинские приборы, спортинвентарь, книги и
видеофильмы, игровые модули, одежда для детей, находящихся на лечении. Много
разных программ, все работают.

— А сейчас
как обстоят дела с помощью самому Фонду?

— Нам
помогают бедные люди. У богатых свои фонды. На мой взгляд, это неправильно —
благотворительные фонды должны быть общественными. Путин часто и правильно
говорит по поводу гражданского общества и о том, что общественные организации
нужно обеспечивать бюджетными средствами. Но мы один раз получили полтора
миллиона, потом два – и все. А могли бы делать крупные, общероссийские дела.
Ведь можно иметь тысячу мелких фондов по три человека, а можно – глобальную
организацию, а мелкие фонды сделать специализированными – скажем, для помощи
больным с тем или иным заболеванием, устроив «зонтичную систему».

— Мне
кажется, рост числа фондов изрядно ударил по их имиджу в целом. Сегодня
благотворительным фондам многие просто не верят.

— Да, вы
правы. И хотя о кражах в таких организациях говорить смешно, тем не менее,
прошла информация, что в ряде НКО чуть ли не 50 процентов средств тратится на
зарплату. Но у нас такое органически немыслимо, кроме того, предельно
тщательная отчетность.

— Чего вы,
Альберт Анатольевич, хотите сейчас? Юбилей все же, какое желание загадали?

— Я мог бы
сказать, что уже ничего не хочу, но права такого не имею. Положив на это дело
столько лет, я буду бороться до последнего. Так что все просто: мне хотелось бы
быть услышанным государством так, как я был услышан им когда-то. У нас все
прозрачно – можно прийти и увидеть, что получилось из воспитанников семейных
детдомов, проследить судьбу мальчика, потерявшего в Чечне руку и ногу, которому
мы помогали с протезами. Но что-то желающих услышать всю эту боль пока я не
вижу. И уполномоченный по правам детей со мной до сих пор не спешит
знакомиться. И я не спешу. Я старше, в конце концов.  

— Хорошо.
Давайте так: вступая на этот путь, вы уже знали о проблемах, с которыми вам
придется столкнуться, очень много. Узнали еще больше. Это благодарная, но…
душезатратная работа. Вы пошли бы этим путем еще раз?

— Я чувствую
себя как … перенасыщенный раствор. Знаю о многом больше, чем порой хочет узнать
власть. Но – и это принципиально – мы государственники, и наша задача –
помогать государству. Ведь любая помощь ребенку – это помощь государству, никак
не иначе. Я понимаю, что стою на краю бездонной воронки, которая символизирует
для меня детские беды. Она незримо засасывает все и, да и меня засосет
когда-нибудь. Но я пока стою, я в работе, участник этого процесса – может быть,
не всегда такой активный, каким бы мог быть, но я – в деле.

Иногда
думаю: а что было бы, если бы я не сделал этого. Я выбрал это не для карьеры,
она и так была в порядке, для чего-то другого. Честно сказать, я уверился с
годами, что над нами есть кто-то, кто нами управляет, и мне было просто сказано
— иди. Много лет назад я серьезно заболел. Жена мне не сказала правды,
созналась многие годы спустя, когда я случайно узнал об этом.  Врачи
говорили ей тогда: «Теперь ваш муж должен жить по-другому». А она ответила:
«Пусть живет так, как сам решит». Поскольку это моё давнее бедствие миновало
благополучно, я думаю: может, меня сохранили, чтобы я сделал еще что-то. Что-то
или кто-то меня ведет. Но вообще о таких вещах обычно не говорят, большинство
людей о таком думают про себя.

— Но все
знают, что так и бывает на самом деле.

— Все хотят,
чтобы было так. И я хочу. Не для себя. Прошу помощи для одного – чтобы были
силы на дела в помощь детству, на мои книги. И чтобы здоровы были мои близкие,
мои соратники по всей великой стране и действовал наш народный Детский фонд.

Опубликовано 13.09.2015 на сайте ВМ